02:29 

Три апельсина (Каприччо о старинном площадном театре)

737373 [DELETED user]




Великие, невиданные светом,
мы представлять комедии начнем,
Где, как, когда мы их нашли, – об этом
Не спрашивайте, да и что вам в том!
Ведь если дождь прольется знойным летом,
Его зовете новым вы дождем…»

Карло Гоцци

«На дворе стемнело,
Мой дружок Пьеро,
У меня есть дело,
Дай-ка мне перо.
Догорела свечка,
Огонек погас.
Надо мне словечко
Написать сейчас».

(Народная песенка)

Скрытым текстом - текст эссе. Автор - Феликс Максимов.

Два расписных сундука, от времени потемневших, оловянная кружка и клетка со щеглом подвешена к потолку, клетка раскачивается, перепархивает птица, теснит сердце от сиротского близкого запаха хлеба, размоченного в вине.

Ночная бабочка выглядывает из прорези старой носатой маски.

Женщина перешла на кОзлы, села рядом с возницей, играя, вертит обручальное кольцо на бечевке – гадает, в какую сторону повернется – там и счастье.

Достаточно отдернуть полог повозки – и позади вздохнет дорога, охра и огонь сентябрьского леса, синие тени, два ряда пирамидальных тополей.

Пусть медлит вечернее облако – как прерывистая трель губной гармоники, пусть тепло и торопливо тонет в травах конский топот и окованный обод не покинет колеи, а из-за лесной кулисы вкрадчиво плывет сырой дух папоротников и зверобоя.

Пусть издалека глухо лают пастушьи собаки, и обгоняет фургон, запыленный бледный всадник, верхом на злой почтовой лошади, обгоняет, не удостоив и взглядом.

Под пологом – теснота, карты земель, которых мы никогда не достигнем, афиши отыгранных спектаклей, где обещают больше, чем могут дать, детские пеленки, виолы, глиняные баночки с канифолью и подсохшим, до донца вычерпанным гримом, булавы, оклеенные фольгой и ворох самых причудливых костюмов, ни один из которых человек здравомыслящий не оденет даже под страхом смерти – но здравомыслящих людей здесь нет.

Лоскутные ромбы на крылатых рукавах, фальшивые лалы и сердолики, мочальные бороды и усы, жестяные шпаги, игрушечные пистолеты, стреляющие глиняной пробкой, улыбающиеся лошадиные головы из папье-маше, крылья из кружев и перьев балетные платья с десятком крахмальных нижних юбок, парики с китайскими косицами, картонные носы педантов и пьяниц.

А на стенах обручи, затянутые папиросной бумагой, шлейка для ручной обезьяны, какие-то изжеванные холстины со смутными картинами сценических задников, осколок зеркала, дудки и колпаки зазывал, связки колокольцев и прочая потасканная мишура.


Здесь рождаются и умирают, здесь ссорятся смертельно и подсчитывают убытки, здесь укрываются от дождя и пуль.

Здесь долговязый невзрачный парень превращается в огненного легкого, как пух, Арлекина, а замарашка вдевает в уши сверкающие серьги Аморозы – Влюбленной.

Такова дорога балаганщиков. От Андреа Беолко, первого известного постановщика пьес дель Арте. До Гийома Аполлинера, Пикассо и малышки Мом Пиаф – чей голос, голос свирепой и влюбленной химеры с крыши Нотр-Дам, был рожден в парижской подворотне.

Не во дворце, не в монастыре, не в алхимической кухне, не в библиотеке и даже не в мастерской маститого живописца таилась Живая жизнь. Она путешествовала с балаганщиками, была верна им, как супруга, оплакивала их, как монахиня, предавала, как наемная любовница и убийца.

Мы смотрим вперед – меж лошадиных ушей – горы и города, холмы и равнины, пустые, как зеркала. Мы познали величину мира, все оттенки восходов и рассветов, наша родина там, где проплывают самые прекрасные облака. Мы – одиночество, жизнь на виду приучает ценить тишину и пустое небо над головой.

Голод учит грезить о покое и достатке. И мы уходим, бежим, спасаемся. Выходим замуж и поступаем на содержание к богатым старикам, в точности таким, каких мы высмеивали на сцене. Навсегда отстаем от фургонов и нищенствуем. Или – становимся придворными актерами, хитрыми и ловкими рабами, поющими с чужого голоса. Нас не хоронят в освященной земле, как самоубийц и казненных.

Наш враг – старость и мода, наша надежда – руки партнера и во-время поданная реплика. Мы сродни цыганам – сначала нас обласкают ценители, будут глазеть с одобрением на открытую грудь актерки, нас вознесут на романтический пьедестал рифмоплеты и художники, Ростан и Гюго, Олеша и Теофиль Готье. Но никто из них не сядет с нами за один стол. Вы никогда не замечали, что женщины подбирают юбки, а мужчины брезгливо морщатся, когда мимо проходят цыгане или фигляры.

Мы – актеры старинного площадного театра и жизни нам отпущено не больше, чем зернышек щеглу в клетке.

КОМЕДИАНТ


В первую очередь – импровизация. Дель Арте перебрасывается репликами и трюками, словно выпуская из-под шляпы птах. Это жонглерство понятиями, игра слов, умение спасти положение при любой оплошности. Играем под открытым небом, может произойти все что угодно – хлынет дождь, струйка пота испортит грим, порвется струна, зазевается партнер – и пиши, пропало. Неудачно перекувырнулся, упал, расшибся – играй, стисни зубы, улыбайся, обрати все в шутку. Даже если болен, голоден, устал – играй. Может быть и так, что какой-нибудь сорвиголова швырнет яблоком или бутылкой – увернись или подхвати, и снова веди диалог, будь гибок и дерзок, как саламандра в огне. Пусть торжествует фарс, рулетка Господа Бога, недолговечный фейерверк голоса, жеста, танца.
Лицедеи дель Арте называли это состояние «L’anima allegra» - веселая душа. Нет никаких ограничений – дель Арте с легкостью переходит от сальных шуток к высоким почти оперным выходам. От хлопушки Дзанни или Рудзанете – злого и веселого слуги рукой подать до тирса Дионисийских мистерий..

В capocomico – труппе комедиантов дель Арте не существовало солистов и "любимчиков". Каждый знал: останешься один – пропадешь. Не только во время представления, но и в жизни.

Как может Доктор играть без Капитана, Влюбленная без Влюбленного, Капитан без Бригеллы, Труффальдино без Серветты.
Переменить труппу было очень трудно. Буффон дель Арте надевал маску навсегда – разве что быстро отцветавшие мальчики, игравшие Влюбленных и Смеральдин, с возрастом переходили на амплуа смешных старух и благородных матерей. Злодей же оставался Злодеем, Педант не расставался с идиотским париком и аршинным носом, смешной доктор потрясал чудовищных размеров клистиром, а прекрасная Клелия или Оливия все так же грациозно заламывала руки и произносила внушительные монологи на львином тосканском наречии.

Лицо комедианта густо выбелено мукой, скрыто маской, глаза очерчены ярко, одежды аляповаты, он жонглирует яблоками и отрубленными головами, его рот открывается лишь для крика или утробного хохота, его суставы гнутся сразу во всех направлениях. Он вульгарен – его коленца и шуточки откровенно неприличны. Всюду – гротеск, всюду – излишество. Если гнев, то раздуты щеки, руки размахивают, как мельничные крылья, сами икры трепещут как у борца. «Его обманули! Его взнуздали, как бекаса! И я отомщу так страшно, как не мстили еще ни в одной комедии!», если любовь – то руки тайных влюбленных не разомкнет и топор палача, девушка проклинает утро, прелестница рыдает на балконе, воздыхатель скачет на коленях за жестоким отцом. Ночные музыканты, мавры, торговка селедками, арапка и бретер, ворох юбок Серветты – голубой, желтый, алый подол, плащ цвета грудки зимородка, гигантские султаны из перьев и шутихи в ночных иллюминированных садах… – но вскоре все смешивается – погони, обманы, сальто-мортале, шаривари…

Посмотрите, как он выступает, гордо задрав острый подбородок, кузнечик позавидует грации голенастых ног комедианта, его ладони мечутся, как плененные соколы, он рвет перчатки и раздает затрещины, он то семенит на цыпочках, как наемный убийца, то поражает обидчика броском очковой кобры, то вьюнком завивается у девичьего плечика, то валится на спину в притворном ужасе. Добровольный бесноватый, кормчий ветреных фургонов, Дитя Семьи – а именно так любили называться труппы. Комедианты, как монахи, они покинули мир, вздохнули небрежно « Кто матерь и братья мои». Ты более не Джованни, не Зербино, не Керубино, но - Тарталья, Скарамуччиа, Франческина. Участник непрерывного каскада реплик, трюков, фривольных песенок. До смертного часа.
«Началось с того, что дуэнья Барбара кинулась с бранью на дурака Педролина, потому что он, растяпа, выронил из рук шкатулку с париком господина Кассандра и рассыпал всю пудру по полу. Бедный старик Кассандр нагнулся, чтобы подобрать парик, а тем временем Арлекин дал старику пинок в задницу, Коломбина смахнула слезинку, наплывшую от безудержного смеха, а набеленное мукою лицо Педролина исказилось улыбкой, и рот у него вытянулся до ушей. Но вскоре, когда взошла луна, Арлекин, у которого погасла свечка, стал просить своего друга Педролина впустить его и дать ему огонька: таким образом, предателю удалось похитить девушку, а вместе с нею и ларчик старика».
Для зрителя действо заканчивается, едва отгремело карнавальное шествие, едва упал, поднялся и снова упал занавес – если он был – а если не было, то – едва последние вертлявые фигуры скрылись под фургонным пологом, как черти в ларце. Пара-тройка зевак окружит повозку, вглядываясь в таинственную полость – но ничего примечательного не увидят, там мерцание огарков, там – глухая под маской речь, замша для снятия грима и худые лопатки обнаженной до пояса Зербины, которая на поверку оказывается злым подростком с воспаленными от притираний веками. Но действо длится, длится, раз выбранные маски подчиняют себе и частную жизнь, исполнители женских ролей охотнее кашеварят и болтают о нарядах, подчиняясь остальным, злодей всегда мрачен и запускает невозможного вида бороду, Арлекин говорит отрывисто с сильным бергамским акцентом, ломаясь и прохаживаясь, как цапля даже в неурочные дни.
Для актера дель Арте действо не заканчивается никогда, подвох, смена личин, любовные интрижки – все это мы видели или увидим на помостах, на грязных и шумных рынках, или в праздничных парках, где пчелы роятся вокруг античных мраморов и гигантские водометы бросают радуги на тропинки. Взаимоотношения актера и импресарио, маски и живой гулящей девицы, актеров между собой могут стать для вас неисчерпаемой, но утомительной подчас пьесой.

* * *
«Он всюду, он везде, он встречный-поперечный,
Шпагоносящий смерд, нужды скиталец вечный,
Господень попугай, всегда смешлив на вид,
Он полон глупости, но в ней мастеровит.
Когда же в нищету повергнут он по роли,
Решишь, что он иной вовек не ведал доли,
Под маску спрятавшись – и вверх и вниз скользя,
Стоит на месте он – проста его стезя»

Актер дель Арте суеверен. Его привлекают пьесы с таинственными развязками, явлениями духов, танцующими статуями. С глазами воспаленными от дорожной пыли, в полупоклоне, склоняется он перед властителями и – обещает, пророчит. Как опытный торговец сновидениями, комедиант смешивает балет и пантомиму, импровизацию и трагические монологи, тумаки, пинки и задранные юбки с труднейшими цирковыми трюками. За тайну больше платят, охотнее повалят на зрелище многоцветное, крикливое, невероятное. Пока Бригелла или Тарталья – заика будут потешать публику, изображая болванов – мужей, которых засовывают в мешки, кормят мылом и отправляют считать звезды на крышу дома, внизу, в толчее дешевого партера захохочет дурак без маски – а его благоверная потихоньку прижмется к какому-нибудь капитану с усами, как у выдры.

Сцена дель Арте? Любая городская площадь, два ряда домов, балкон на котором вздыхают влюбленные и откуда валятся всякие околпаченные личности, помост или просто натянутая холстина без рисунка. Пара деревьев в кадке, с надписями « Рончислапский лес» или « Сады короля Треф»…
Дель Арте – дитя города, пасторальные пейзажи и тоскующие пастушки оставлены на потребу оседлым господам. Нет времени разучивать роли, сценарий спектаклей – это действие, действие, действие. Только тот факт, что маска на всю жизнь остается за актером спасает их на сцене – пять-десять лет – и вот уже комедиант подчинен персонажу, никуда от него не деться. Открой свою лавку, выйди замуж, сбеги из расписного фургона на войну, на службу, к черту на рога – нет-нет, да и проскользнет гнусавый хохот Арлекина или манерная ужимка Аморозы.
«Эта сцена проводится четырьмя персонажами с преувеличенной важностью, которая делает ее особенно смешной. С трагическим и драматическим величием отец пытается отговорить сына от опасного предприятия, но тщетно. Сцена заканчивается квартетом, состоявшим из причитаний, прощаний и вздохов. Король падает в кресло в обмороке, Панталоне требует уксуса, вбегает Бригелла, поскальзывается и падает на спину, высоко подняв ноги…»

Примерно так выглядели сценарии. Но сам спектакль каждый раз обновлялся, всякая труппа разыгрывала его по-своему.

От триумфальных процессий от летящих ангелов средневековых мистерий рождена комедия дель Арте, ангелы – Аморози, пара влюбленных на небесах, дрожание скрипичного тремоло у ног Творца и добродушные, прирученные бесы – слуги и служанки – их огуречные носы их картонные щеки – маски демонов на побегушках, нестрашные уже Семь Смертных грехов – прежде гигантские уродливые фигуры, теперь – Скупец, Капитан-бахвал, зануда – Педант.
Венеция – повитуха дель Арте, город празднеств на воде, один выезд Буцентавра был подобен феерии перед Страшным Судом – по большому каналу бывало, двигалась круглая «Вселенная», в открытой внутренности которой гремел блистательный бал. Кто вы, те двенадцать маскированных танцовщиков, явившиеся из чрева золотой волчицы за пиршественным столом, парящие гении и тритоны, мерцавшие в золотистой воде, сновидение и буря, от дьяволов мистерий до паяцев и гаеров Карло Гоцци.
Гибель труппы дель Арте – всегда событие печальное, ее распад, происходящий изнутри неизбежен, на старых руинах вырастают новые побеги – и вот уже новые насмешники выделывают свои коленца на площади. Смерть одного актера была, бесспорно, ударом, но вот – носилки с закутанным трупом снесли на обочину кладбища, в неосвященный лимб для актеров и самоубийц, подписан контракт – и новая Маска дурачит мечтательный партер – маска сменила носителя. Напоследок, как характерный штрих, мне хотелось бы рассказать о труппе Арлекина Сакки – португальца, обосновавшегося на канале Сан-Самуэле. И хотя родился он в XVIII веке – комедия дель Арте была мало подвержена переменам. Сакки начинал, как нищий балаганщик, кормился нехитрыми трюками, держал ученых зверей, глотал шпаги, дети в муслиновых юбках ходили по проволоке над его головой. Разорившись, Сакки продал балаган и встал на колеса – несколько верных ему комедиантов последовали за ним вон из Венеции, столь ненастного и сырого города. Но через пару лет Сакки возвратился триумфатором – несколько представлений на масленицу – и вскоре Сакки получает право на посторойку театрального здания, в модном месте, на оживленном, полном цветов и ковров, канале. Фурор! Ежевечернее столпотоворение, веера, маски, титулы, длиннее, чем Канале Гранде, лучшие театральные механики, композиторы и виртуозы. Но новинки быстро приедаются, к тому же – в Венеции было много сильных конкурентов – аббат Къяри, громоздивший трагические монологи, как каменщик, в его трагедиях за один вечер проливалось больше крови, чем за всю историю Венеции, и молодой фатоватый Гольдони, обласканный сановниками Республики, острый и лукавый комедиограф, мастер комедии положений – он бредит Парижем, его бог – Мольер сидит одесную Аристофана. Гольдони фыркает, случись ему услышать о народной комедии. «Увольте меня от низкопробных грубостей! Это не зрелище, а расстройство желудка». Он снял маску с Комедии, напудрил и облачил в манерные французские одежды прежних слуг и Любовников. Его комедии не пахнут рыбным рынком.
Но – поглядите сюда – я, как Хромой бес, приподнимаю крышу книжной лавки Бетинелли, это темное строение плещется в сумерках тесного переулка – в отдалении чернеет башня Торре дель Орлоджио, и вся обстановка чрезвычайно подозрительна. Несколько литераторов спорят в окружении книжных ярусов – Гольдони, как, всегда лаская набалдашник парижской трости, элегантно хает маскированных фигляров. Его слушают жадно – он в фаворе и многие из присутствующих живут его подачками. Но некий в темном, худой и тревожный, как больная птица, внятно откликается:
- Клянусь, что с помощью масок нашей старой комедии я соберу больше зрителей на «Любовь к трем апельсинам», чем вы на разные ваши Памелы и Ирканы»

Над ним смеются – неуместная острота, беспомощная, ведь сказку «Любовь к трем апельсинам» рассказывают детям полуграмотные няньки.

Но вскоре Гольдони сполна хлебнул позора – труппа Сакки меньше чем за месяц поставила и разыграла с безумным успехом пьесу графа Карло Гоцци « Любовь к Трем Апельсинам», где стихи аббата Къяри и модные французские затеи Гольдони высмеивались весьма обидно, причем все теми же носачами в классических костюмах.

«Никогда наша народная комедия масок не была в лучших руках. Глава труппы – старый Сакки, замечательно играл Труффальдина, полный огня и веселья неаполитанец Фиорилли исполнял роль Тартальи, Модесто представлял задумчивую Клариче, Цаннони был Бригеллой, Джантесекко исполнял роль старухи Морганы, венецианец Дарбес был неподражаемым Панталоне, а прелестный мальчик – Дель Керубино был блистателен в роли Девушки из Третьего Апельсина и Голубки»

Война Гоцци и Гольдони окончилась тем, что Гольдони бежал в Париж, затаив душевную язву.

Так начались знаменитые «Сказки для театра» Карло Гоцци – золотое время для комедии дель Арте, ее последний погожий день.
Гоцци осчастливил комедиантов португальца на целых пять лет – но после грянула беда, погода Венеции переменчива – переменчив и характер льва Сан-Марко – царственное животное капризно. Беда заявилась на набережную Сан-Самуэле в виде пообтершегося и злого Гольдони, который стоя на носу тяжелой барки, командовал выгрузкой людей и скарба – комедианты Сакки вылезли любопытствовать – и поплатились. Гольдони торжествующе оглядел их. Сказки на сцене кончились.

Гольдони привез женщин.

Лучших актрис Парижа и Лиона, танцовщиц – фигуранток, певиц, привыкших работать без маски. Надо ли говорить о том, что в первый же вечер театра Гольдони изголодавшиеся кавалеры и игроки с Пьяцетты повалили смотреть на француженок. Искушенный Гольдони одел своих актрис в короткие, до колен пышные юбчонки, приказал приподнять груди тугой шнуровкой, так что о театре Гоцци не могло уже быть и речи.

Старик Сакки крепился до последнего, но все же подписал договор с Гольдони, отказав Гоцци. В актерские уборные вселились женщины, ступени театра стали осаждать толпы поклонников и мальчишек, передающих записочки и букеты, произошла катастрофа. Джантесекко и Модесто были вынуждены вынести свои пожитки, а молоденький дель Керубино, женственный и розовощекий смотрел на перламутровые колени француженок с нескрываемой ненавистью. Половина труппы Сакки потеряла роли – они были сторонниками старого театра, куда, как в святилище, не допускались суетные женщины, к тому же сменить роль они не могли – маска есть маска, ее меняет только смерть или старость. К тому же Фиорилли и Цаннони, исполнявшие роли мужчин не могли работать на сцене с женщинами.

Темпераментный Фиорилли восклицал, комкая манжет:

- Гром разрази этих французских кобыл! Я могу лупить палкой Смеральдину, зная, что это парень, и через час после занавеса я выпью с ним в таверне «Маргутте», но что мне делать с женщиной – здесь не тронь, там - не толкни, подола не коснись – а после она тебя еще и возненавидит! Театр погибнет – начнутся драмы, шепотки, капризы, младенцы, в конце концов! А потом она еще и сбежит с каким-нибудь хлыщом за полчаса до премьеры.

И Фиорилли был абсолютно прав – это был конец традиционной комедии Масок. Вскоре Сакки поступил, как истинный предводитель труппы Капокомико - он призвал к себе несогласных и после недолгой заминки распрощался с ними, выделив несколько повозок и небольшое количество фуража для лошадей. Так начались скитания последней труппы дель Арте по Европе. Сначала играли в Милане, потом переместились на ярмарку в Страсбург. Голод, разъезды, хамы – импресарио, Австрия, Польша, под Краковом умирает Дарбес, и, наконец – Варшава – сад под названием Планты – драные костюмы, дешевое вино, удивленная и простодушная польская шляхта, комедиантов спасает пантомима – здесь никто не понимает имбирной терпкой речи Венеции, низкое небо прыщет острой снежной мукой и голенастая Амороза со светлой полоской первых усиков простужена вдрызг.

- Буффоны и евреи… Буффоны и евреи… - так сокрушается мысленно Фиорилли – он греет руки в ожидании выхода, коптит у ног его жаровня – Только буффоны и евреи способны жить в гетто, не смешиваясь с прочим населением ковчега. Ей - Богу Ной не пригласил актера в ковчег - тот как всегда выплыл сам по себе…
- Синьор Фиорилли, окликают его из-за спины, - голос мягко и правильно выпевает итальянскую речь, так говорят образованные немцы. – Синьор Фиорилли, мне удивительно ваше жалкое положение. Два года назад я был на представлении «Ворона» в Венеции. Честь имею представиться – я – Николай Павлович, князь Гагарин, статс-секретарь Ее Величества Елизаветы.

Варварское имя режет слух венецианца, он оборачивается, он видит дородного дворянина в безупречном парижском камзоле и зимнем плаще, он удивлен.
- Мне неведомы причины ваших бедствий, но я не могу без слез видеть ваше нынешнее состояние. Примите мое приглашение – я обещаю вам сцену под Москвой в моем имении.
Москва. Какая разница – Москва, Конин, Пардубице, - дикие края, славянские топонимы, ничего не говорящие слуху.


Таким образом, остатки труппы Сакки осели в подмосковных угодьях Гагарина, в приусадебном парке Студенец. Специально для них был возведен «воздушный театр», временные домики в голландском стиле из московской дранки и штукатурки, и, по просьбе набожного Цаннони – небольшая церковка, значившаяся в описи усадьбы как «Ихняя кафолическая кирка». Цаннони не знал, что не далее, как через три года его простое надгробие послужит началом актерского кладбища в Студенце.

На соседнем Ваганьковском православные прелаты запретили хоронить инославных чужеземцев, рядящихся в хари, да еще и женовидных. Труппа жила замкнуто, через некоторое время комедианты с трудом выучили несколько русских фраз.

К ним постепенно присоединились и другие изгои, более пятидесяти лет просуществовала на первом острове приусадебного парка комедиантская колония, и журчала дивная далекая речь, и, сидя на подоконнике дель Керубино сонно смотрел на струи фонтана и северную зелень, а двое, маскированных для репетиции раскладывали на поваленном стволе тарокки.
Никто из них никогда не вернется в Венецию. Не узнают они, что Карло Гоцци – талант и эксцентрик однажды утром выйдет из дому на прогулку и исчезнет бесследно в путаных проулках города. Исчезнет навсегда, как рассеиваются в дым, его бесы, чудовища и принцессы, как проваливаются в сценический люк призраки.

Вместе с ним умолкнет на Венецианских подмостках голос Маски.

Князь Гагарин не оставит своих актеров – после его смерти, сын Яков Николаевич Гагарин будет поддерживать их. Но дель Арте зачахнет в России, как южный цветок, не имеющий названия.

Тела комедиантов расточатся в теплой земле – будет разорена церковь, прогремят всяческие события, на месте кладбища комедиантов разобьют газоны и построят уродливые серые громадины гостиницы. Только странная оторопь будет охватывать поздних посетителей парка. И вряд ли кто – нибудь из них всплакнет о Фиорилли, дель Керубино, Цаннони.

«Старый Труффальдин сжал меня в своих объятиях, он бросил мне последний взгляд, и его старые глаза были полны слезами. Затем он убежал от меня бегом, и я остался один блуждать по Венеции, без моих милых актеров и старше на двадцать семь лет, чем, когда они вернулись из странствий. О мое сердце! О, родная комедия! Вокруг меня ни души, никого, кто любил бы это искусство, такое особенное и такое чисто итальянское. Но я впадаю в трагический тон… Скорее вытрем щеку, которую облобызал Сакки, старик наелся луку. Вы не заметите, что я при этом смахну слезу с ресницы, и пойду обедать довольный, что мне удалось сойти за «философа», чтобы не сказать – за бесчувственного человека».
Карло Гоцци «Бесполезные записки»

Тебе, старинный площадной театр, как детям, Бог прощает все.



ЭПИЛОГ. КОДА. ЗАНАВЕС.

Не важно, какой костюм ты носишь. Неважно, сколько денег пошло на твои галуны и перья на маске. Не важно, как выглядит тот, кто танцует рядом с тобой. Площадные актеры играли и вовсе без костюмов – главное, что ты несешь в руках и в сердце. И да не будут твои руки чистыми, но пустыми. Секрет Полишинеля и загадки Балкис, царицы Савской, одинаково мудрены перед Богом. Что там украшает площадь – лавра, минарет, собор – разницы нет, прекрасны все веры и царствует импровизация, умей поймать нити мира – и тогда ты – комедиант. Тогда ты вовлечен в Игру, как пылинка – мальштремом. Старинный театр не может умереть – потому что вечно изменяется, живет, переливается, как стеклышки калейдоскопа. Играй – и позволь играть другим. И пусть твои зрелища заканчиваются свадебными поездами и фейерверками, потому что пьесы с трагическим концом не приживаются на подмостках дель Арте. Плохой конец – заранее отброшен. Он должен, должен, должен быть хорошим. Тебе, старинный площадной театр, смотрю вослед, закрыв глаза.

@темы: Искусство, Рококо, Театр

Комментарии
2008-06-09 в 11:29 

Idem in me! (c)
Милорд_Фортунат Б-г мой, как грустно!...
А я и не знала, что актеры эти играли в России.
Спасибо!
:bravo:

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Laterna Magica

главная